Памяти Сергея Довлатова
Глаза,
Натертые наждаком пустыни,
Разгребает лапками, чтобы напиться,
Летавшая за три моря синица,
Царапает стеклянную роговицу,
И небо над нею — солдатской сини.
Часовой с ржаными, распахнутыми руками
Весь пророс песком, но никак не остынет.
Жизнь, разграфленная на страницы,
Набрана мелко.
Зачем ты уехал, солдатик, зачем ты уехал!
Желтые листья плывут по воде и не знают брода,
И люди легко умирают, не спросясь у Бога.
И черный, как бок сухогруза, кофе пьют бедуины,
И колючками кактуса ковыряют в зубах верблюды,
Плюнь на смерть, мертвый солдат, закурим,
Будем ловить в твой котелок звезды.
*****
Память прорастает жестью и осокой,
На траву ложится прошлогодний иней,
Рану зашивает торопливый шепот,
Штопает пространство долгополый ливень.
Память прорастает жестью и осокой,
Прошлогодним снегом темнота согрета,
Там поземку патокой облепляет копоть, —
Далеко-далеко, у истоков Леты.
Вийдинг покончил с собой в феврале 1995 года, перед смертью он послал в газеты свой последний верлибр:
“Кто? Йохан.
Что? Гулял.
Когда? В январе 1995 года.
Где? В центре Таллина и увидел на каменной стене предвыборную листовку, на которой значилось: “Эстония — для эстонцев”. Йохан вздрогнул, замер на месте, уставившись в одну точку, и почувствовал, что теряет сознание или равновесие, а может, и то и другое вместе. Все смешалось в вихре, и куда-то исчезло чувство места и времени. (Ему представились другие времена и места, давние, но здесь.) И буквально через долю секунды он почувствовал, что надо паковать чемоданы, если еще успеет, и бежать. А в следующий момент он вспомнил, что сам принадлежит к нации, которая говорит на том же языке, на каком написаны и плакат на стене, и это письмо. Потом Йохан засомневался, принадлежит ли он все-таки к той нации, к которой до сих пор считал себя принадлежащим. А потом он подумал: Если уйду я, куда денутся или уйдут Мария, Юри, Йоозеп, Ханна, Андрес, Михаил, Дебора, Корнилий, Анна и другие?
Он спросил. “Наперекор своей судьбе”, — прозвучало в ответ.
Переводы Елены Скульской